April 3rd, 2010

Владикавказ.

Катынь. Анджей Вайда. Рецензия. Приложение.

Так же убивали и в других местах.

«В 1937 году места расстрелов заключённых и трудпоселенцев Белбалткомбината постепенно отдалялись от Медвежьей Горы. Расстреливали обычно в лесу вдоль Повенецкого тракта. Когда было избрано место расстрела близ урочища Сандармох, неизвестно. Во всяком случае, теперь известно, что с началом репрессивной операции в 1937 г. расстреливать возили за 16 километров…

Медвежьегорская (Медвежьегорско–БелБалтлаговская) опербригада для проведения массовых расстрелов была создана в августе 1937 г. – всего около 30 человек из 3-го отдела ББК, включая некоторых бывших заключённых и даже заключённых с неотбытым сроком. Одни отвечали за подготовительные работы в лесу (рытьё ям, костры), другие – за вывод обречённых из камер изолятора и связывание веревками, третьи – за конвоирование, четвертые – за приведение приговоров в исполнение. Ещё были шоферы и проводники служебных собак. У всех отобрали дополнительные подписки об обеспечении строжайшей секретности. В распоряжении опербригады были две грузовые машины для перевозки заключённых к месту расстрела (трёхтонки, видимо, ЗИС-5) и одна легковая. Приговоры в Медвежьей Горе в эго время чаще других приводили в исполнение начальник 5-го отделения (по борьбе с побегами) И. А. Бондаренко и зам. начальника 3-го отдела А. Ф. Шондыш. На легковой машине обычно ездил старший из начальников, принимающих участие в расстрелах. Спецработы шли за дополнительную оплату, от 180 рублей за лесные работы, до 240 рублей шофёрам и конвоирам. Исполнители приговоров, видимо, получали больше. Во всяком случае, известно, что Бондаренко однажды получил премию в 250 рублей.

По прибытии ленинградской опербригады, к ней была придана медвежьегорская. В число обычных средств, которые использовались в Медвежьей Горе для операций по приведению приговоров в исполнение, входили верёвки для связывания, верёвочные петли и тряпки (полотенца) – для придушивания или удушения сопротивлявшихся или кричавших. Избивали руками, ногами, оружием, чем придётся. При Бондаренке всегда находилась, в виде «личного холодного оружия», – железная трость длиной около метра, толщиной около сантиметра, остроконечная с одного конца и с молотком и топориком с другого, нечто вроде ледоруба, эту трость подарили Бондаренке при открытии Туломской ГРЭС, которая строилась руками заключённых, на трости была памятная надпись «Тулома».

Матвеев привнёс в обычную процедуру ленинградский опыт. Как объяснял впоследствии Матвеев, Заковский и Состэ предложили ему использовать как холодное оружие деревянные дубинки-колотушки наподобие боржомной бутылки. (Начальник 3-го отдела Белбалткомбината Г. В. Астров говорил своим подчинённым, что в Ленинграде все ездят с колотушками.) По указанию и эскизу Матвеева были изготовлены две берёзовые круглые дубинки, длиной 42 см, толщиной 7 см и ручкой длиной 12 см. Эти дубинки в Медвежьей Горе называли «колотушками», «вальками», «деревянными палками» и использовали для «успокоения», «усмирения» связываемых или уже связанных заключённых при малейшем поводе и без повода. Крикнул – удар, задал вопрос – удар, повернулся – удар. Колотушками наносили удары по голове, плечам, в грудь, живот, по коленям. От удара по голове двухкилограммовой колотушкой человек чаще всего терял сознание. Голову разбивали до крови, иногда проламывали черепную коробку и убивали. Ещё страшнее были удары железными тростями (по образцу первой была изготовлена вторая – гранёная, остроконечная с одного конца, с приваренным молотком с другого). От удара железной тростью молоток или лезвие топорика входили в тело, легко перебивались ключицы. Особым приемом стало протыкание тела острым концом трости.

Колотушки и трости использовались в изоляторе, по пути от изолятора в лес (конвою на каждой грузовой машине выдавалось по колотушке и трости) и, наконец, у расстрельной ямы.

Почему избивали заключённых? Избивали от страха, от боязни бунта, нападения и побега. В большинстве своём изнеможённые заключённые не могли оказывать серьёзного сопротивления. Тем более женщины, старики и больные (двоих из Соловков доставили в парализованном состоянии). Но отчаянные смельчаки всегда найдутся, кто-то из соловчан в первый же день расстрелов смог освободиться от верёвок в машине, напасть на конвоира и нанести рану при помощи утаённого ножа. Избивали, потому что была установка: бить врага на каждом шагу, применение «мер физического воздействия» разрешил ЦК ВКП(б). Избивали, потому что входили в раж, находясь в неврастеническом состоянии. Ведь каждый раз предстояло убивать десятки и сотни людей, которым даже не объявляли о бессудном приговоре. В предчувствии смерти обречённые требовали прокурора, заявляли о пытках и лживых обвинениях во время следствия, обзывали палачей гитлеровцами. Наконец, избивали («глушили кадров») просто, чтобы к могильным ямам привезти тех, кто был жив, «чуть тёпленькими». Так, в Москве для доставки на Бутовский полигон использовали автозаки с заглушками, пуская газ в кузов, а в Петрозаводске применяли «галстуки» – то есть удавки, – придушивали петлёй на шее. В общем, при приведении приговоров в исполнение не всегда уже было необходимо расстреливать.

В изоляторе ББК можно было разместить 200–300 или более человек для подготовки к расстрелу. Процедуру хорошо отработали. Основные действия совершались в трёх помещениях: комнате опроса и «установления самоличностей» (она же «комната вязки рук», вероятно – канцелярия изолятора), «комнате вязки ног» и в «ожидальне».

Из дежурной комнаты изолятора заключенного вызывали с вещами, спрашивали о профессии и говорили, что ведут на осмотр врачебной комиссии. Так легче было успокоить, раздеть и осмотреть человека. В «комнате вязки рук» за столом сидели начальники операции и задавали обычные вопросы по «установочным данным». После сверки данных опрашивающий произносил условную фразу: «На этап годен». Тут же двое хватали заключённого за руки и резко выворачивали их назад. Третий немедленно начинал жёстко связывать руки. Поскольку никакой медосмотр и этап не предполагал выкручивания и связывания рук, люди кричали не только от боли, но и просили объяснений, спрашивали: «Зачем вяжете?». Сидящий за столом доставал колотушку, просил подвести заключённого поближе и со всей силы ударял по голове. В случае крика один из чекистов хватал заключённого за горло и душил до прекращения крика. В случае попыток сопротивления при связывании на заключенного набрасывались все, кто был в комнате, и избивали до потери сознания чем попало. Забитых насмерть выносили в уборную (разбитые головы обвязывали тряпками). Кроме того, в «комнате вязки рук» отбирались деньги, часы, другие ценные вещи и складывались в ящик начальственного стола.

Затем заключённого выводили или тащили в «комнату вязки ног». Здесь снимали оставшуюся верхнюю одежду, то есть раздевали до нижнего белья, и связывали ноги. Ноги связывались, очевидно, настолько, чтобы можно было делать крохотные шажки. Подготовленных таким образом усаживали или укладывали в третьей комнате – «ожидальне». Когда набиралось 50–60 человек, конвоиры начинали грузить (носить на плечах) в кузов каждой грузовой машины по 25–30 человек. В кузове были скамейки, но усаживали на них редко – на тряской ухабистой дороге связанным сидеть было трудно, они сползали, что крайне раздражало конвоиров. Обычно в кузове всех укладывали. В каждую машину усаживался конвой – по четыре человека и проводник с собакой. Перед выездом заключённым демонстрировали колотушки и железные трости для острастки. Хотя обычно они молчали даже при избиениях, кто от потери сознания, кто от страха. Караван из грузовых и замыкавшей их легковой машины выезжал из ворот изолятора. Никого из заключённых не имели права вернуть обратно в изолятор.

Команда, работавшая в лесу, загодя выкапывала большие глубокие ямы в рыхлом песчаном грунте. Подле ям разводили костры – для обогрева конвоя и освещения места в ночное время. Приезжали машины, их подавали к ямам.

Расстреливали непосредственно в яме. В ямах работали Матвеев, Алафер, Бондаренко и Шондыш. «Культурное» объяснение Матвеевым процедуры расстрела выглядит так: «В указанной яме приказывали арестованному ложиться вниз лицом, после чего в упор из револьвера арестованного стреляли». Но так можно было бы поступить со здоровыми и загипнотизированными людьми. На деле было иначе. Заключённых подносили или подтаскивали к яме. В это время не все из них даже подавали признаки жизни. Тех, кто казался ещё бодрым или что-то говорил, били по голове колотушкой. Особо ненавистных избивали чем попало и сколько хватало сил. Подавали на дно ямы. Там укладывали половчее и стреляли в упор в голову.

По завершении расстрелов машины отправлялись обратно. И так за ночь делали несколько рейсов. С последним рейсом отвозили убитых в изоляторе. Женщин возили отдельно (иногда или часто – на легковой машине). К четырем утра операцию заканчивали.

Вещи расстрелянных хранились без всякого учёта в кладовой изолятора, оттуда вывозились на чердак опердивизиона и в кладовую 5-го отделения, которым руководил Бондаренко. Из вещей, оставшихся после расстрела соловчан, были сшиты два пальто и особые тужурки, в которых начальственные участники операции ездили на расстрелы.

Всё это в столице Белбалткомбината и Белбалтлага творилось почти открыто. Местное население догадывалось или даже хорошо представляло себе, чем занят 3-й отдел. А занят он был и исполнением приговоров, и перевыполнением плана по пойманным беглецам, и оформлением фальшивых дел, и передачей их на Карельскую «тройку». Поэтому уже в начале 1938 г. со стороны прокуратуры последовало указание отказаться от избиений колотушками. Весной 1938 г. начались аресты сотрудников 3-го отдела ББК (через год в Ленинграде арестовали Матвеева).

Произвели учёт вещей расстрелянных и отметили – нерасхищенное: чей-то микроскоп, чью-то готовальню, чью-то гармонь, чьи-то шинели, чьи-то ситцевые дамские платья, чей-то детский пиджачок...; выданное сотрудникам 5-го отделения (где хранились вещи): костюм, брюки, джемперы, шапки, сапоги, платье, патефон, бильярд...; сданное в финотдел ББК НКВД: деньги, кольца жёлтого и белого металла, зубы и коронки жёлтого и белого металла, икону, образок, кресты, царские монеты...

Детей, родившихся в лагере и оставшихся сиротами после расстрела родителей, доставили в Ленинград и, по указанию НКВД, передали в Дом малютки № 4 (Земледельческая ул., д. 8). Трехлетняя Ента Николаевна Ковач и её младший брат Николай (дети расстрелянной 1 ноября М. В. Астафьевой-Ковач), а также полуторагодовалый Теймур Казизаде (Казиев) поступили в Дом малютки 6 ноября 1937 г. Возможно, их матери сопровождали детей до Ленинграда и затем были расстреляны, хотя по отчету считаются расстрелянными в Сандармохе. (27 октября 1997 г. Н. Ковач побывал в Сандормохе на международной акции «Покаяние», организованной «Мемориалом». Не раз бывал на Соловках Т. Казиев)».

Разумов А. Я., Груздев Ю. П. «Скорбный путь Соловецких этапов».
Владикавказ.

Катынь. Анджей Вайда. Рецензия.

Анджей Вайда – выдающийся мастер: сразу после просмотра некоторых его фильмов какое-то время видишь мир как совершенно незнакомое место, смотришь на него совершенно другими глазами, глазами другого человека, глазами А. Вайды. Изо всех режиссёров этой магией кино лучше всех владел А.А. Тарковский.

Однако, после очень сильного его фильма «Катынь» такого не произошло. Этот фильм не завораживает. Это нечто вроде фильма «Иди и смотри». Это не художественнее произведение, не магическое действо. Что же это такое?

В интервью перед фильмом актёр Разбаш (?), игравший в нём, определил его жанр как фильм-реквием. Это неверно. «Реквием» - это заупокойная месса, крупное многочастное произведение для хора скорбно-аллегорического и героического характера на традиционный текст католической молитвы «Requiem aeternam dona eis», «Покой вечный дай им». Реквиемы писали многие композиторы, но средний культурный россиянин знаком, наверное, только с Реквиемом Моцарта. Грандиозным и вместе с тем проникновенно-лирическим с нечеловеческой мощью выразившей не только трагическое смятение потрясённой души человека, но и его светлые упования. Мотив которых был бы, несомненно, усилен композитором и доведён до катарсиса, если бы не смерть, помешавшая гению завершить эту его работу. Так что душе слушателя приходится самой стараться.

В скорбном фильме «Катынь» нет ничего светлого. То есть по жанру это не реквием. Что же это? Это похоронный марш. Непохороненные, и не оплаканные как следует поляками мертвецы Катынского леса стучат с сердца своих детей и внуков и не дают им покоя. Так что, полякам их надо похоронить сначала, а потом уже на их могиле служить мессы. Пан Вайда прекрасно это понимает, в его обращении к российским телезрителям, показанном по окончанию фильма, он сказал, что рассматривает этот свой фильм как один из очень многих фильмов о Катыни, которые должны появиться для того, чтобы со временем всё пространство этой темы покрыть.

Никакой нормальный человек, конечно же, рецензию на похоронный марш писать не будет. Но так как слово «реквием» было произнесено, хочется на него отозваться.

Дело в том, что у пана Вайды есть фильм-реквием, это фильм «Пепел и алмаз». Это совершенно гениальный великий фильм, в котором ему удалось киноязыком сказать огромную правду о поляках. В чём же эта правда?

Кто-то, кажется П.А. Сорокин, которого иногда называют отцом современной социологии написал, что поляки – удивительный народ, в некотором смысле совершенно отличающийся от всех других народов мира. Все другие народы мира обычно все свои силы тратят на закрепление за собою, на удержание морских берегов, необходимых торговле, сообщению с другими странами, процветанию страны. Поляки же, практически без борьбы отдав свои берега пруссакам, всю свою энергию направили на захват континента, безграничных и не столь богатых (углеводороды, металлы, лес в доиндустриальную эпоху в таких масштабах не нужны были) русских земель.

В своём стремлении стать европейцами, изменив славянству, приняв католичество, поляки стали святее папы римского, полноправными, настоящими европейцами так и не став. Вот в чём корень всех польских бед.

Сам того не желая, гениально по идее и талантливо по форме, пан Вайда выявил этот факт в фильме «Пепел и алмаз». Как и Поляк, герой фильма террорист Янек убивает собственного отца, а потом умирает на помойке, ток и Польша умирает, став помойкой Запада? Скажем так: «умирает». «Ешче Польска не сгинела».

Я имею моральное право говорить горькую правду о Польше и поляках. Мой прадед Иван Харитонович Ясько-Ласевский (1878-1928) поляк.


Что же касается фильма «Катынь», то он, конечно нужен не только полякам, но и русским. Это очень большой, значительный и страшный фильм. Мне этот фильм помог понять то, что я не понимал в Катынской трагедии: зачем, Сталин это сделал? Тот же вопрос на обсуждении задал и Н.С. Михалков: ведь для того, чтобы расстрелять 5 тысяч человек нужно запустить целую машину массового убийства, для чего нужны огромные затраты, нужно провести очень серьёзную работу.

Но кто-то из присутствующих на обсуждении ответил на это вопрос Н.С. Михалкову и мне. Он сказал, что эту машину массового террора не нужно было создавать и запускать, она давно уже была создана и запущена. А вот то, что этот человек не договорил: эта машина, работая, просто сама уже требовала себе жертв. Раз запущенная, она не могла и не хотела останавливаться. Ей необходима была определённая порция жертв. Пресловутая разнарядка репрессий. Иначе, она начала бы уничтожать обслуживающий её персонал. Ей всё равно кто был её жертвой. Лишь бы упиться человеческой кровью. Попали в её лапы поляки, давай уничтожим поляков. Ничего личного.

Совершенно гениально пан Вайда показал нам, что это работала именно машина уничтожения людей. А то, что эта машина – порождение именно западной мысли, западной цивилизации, это тема выходящая уже за пределы темы Катыни, в том ей масштабе, в котором надо было её сегодня раскрыть, что А. Вайда и сделал.

Он нам показал технологию массового убийства.